журнал" Начальная школа" N3 1999. "Борис Годунов - 200 лет спустя"
газета "Воскресная школа N 21 1999. "Борис Годунов - взгляд художника"
газета "Первое сентября" N20 1999. "Я бросил отблеск света на платье Марины"

Искусство оформления книги. Борис Годунов 200 лет спустя

Вы не замечали, как картинки, разбросанные по тексту, мешают чтению книги, отвлекают, навязывая случайные образы не созвучные опыту наших переживаний. В детстве я почти всегда удивлялся попадавшимся в книге рисункам, они почти никогда не походили на образы возникающие в моем воображении. Перелистывая страницы читатель настраивается на определенный ритм, попадается иллюстрация, он перекличается, рассматривает,- нить повествования теряется ... текст отходит на второй план.

Современный читатель, постоянно встречающийся с назойливой рекламой, свыкся с неучтивым обращением? Если информация непродумана и подается абы как, то остается, в лучшем случае, неприятное впечатление. А в тексте драмматургического произведения?.. Я задался вопросом: возможно ли гармоничное существование иллюстрации и текста?

Часто художник желая показать свое умение на каком-нибудь хорошем тексте. В подавляющем большинстве случаев художник использует текст для самовыражения. Иногда текст как бы "вытягивает" иллюстрацию, и она не выглядит беспомощной, чаще нет. Редко задумываются над тем, для чего нужен рисунок в конкретном месте и нужен ли он вообще. Не говоря уже о том, что расположение иллюстраций часто не учитывает структурного замысла произведения.

"Борис Годунов" А.С.Пушкина

При первом взгляде трагедия "Борис Годунов" - это 24 сцены не слишком связанные друг с другом. Мелькают то Москва, то Литовская граница, то Краков, то поле брани, то ужин у боярина. Ропот народа, ржанье коней, лязганье холодного оружия, трепет первого признания в любви. Такое отношение со временем было необычно для своего времени, подобно современному построению фильмов, словно из лоскутков сшивается единое пространство .

Тихая заснеженная Москва, огромное поле, пестро усыпанное цветными платками и шапками московского люда, вслед за ожиданием и тишиной - многоголосье толпы, заглушаемой мощными звуками колокола Новодевичьего монастыря. Красные расписные стены теремного дворца слышат шорох боярских шуб, эхо гулко разносит звуки. Царский двор сменяет скупой интерьер кельи. Горит лучина, вспоминаються: удалые вечеринки, свидания при луне, битвы, застолья, картины сменяют одна, другую.

Автор сознательно игнорирует деление трагедии на части, игнорируя нормы классицизма, перемежая поэзию прозой. "Почетный Александрийский стих переменил я на пятистопный белый, в некоторых сценах унизился даже до презренной прозы, не разделил своей трагедии на действия - и думал уже, что публика скажет мне большое спасибо" -, пишет Пушкин.

Решаюсь соединить сцены с помощь гравюр. Ощущение первобытной силы, которую излучают литографии, рождается от поверхности камня, на котором рисовались иллюстрации. Литография выступает здесь не просто как одна из возможных техник, но как необходимый графический жанр. Ведь при всех вариациях гравюра почти всегда превращает изображение в отдельный мир.

Мне хотелось сделать книгу строго, без лишних украшений. Как писал Епифаний премудрый о фресках Феофана Грека: "Красота без пестроты". "Книга с гравюрами" - особый художественный мир, далеко не тоже самое, что вообще" иллюстрированная книга". Красота такой книги раскрывается после неспешного прочтения, когда, перечитывая текст, читатель испытывает чувство заново открываемого мира: то, что раннее укрывалось от его пытливого взора, во всей своей очевидности предстает перед ним. Иллюстрации в книге выдержаны в черно-белых тонах, и только однажды я ввожу цвет: темно-малиновую бумагу, цвет запекшейся крови, соединяющую книжный блок с переплетом, она предваряет авторский текст и служит трагическим предзнаменованием будущих несчастий. Вся книга отпечатана на бумаге цвета слоновьей кости, цвета старинного манускрипта. Такое спокойное оформление дает возможность пушкинскому тексту быть источником эмоционального воздействия на читателя.

Жесткое ощущение от черно-белых литографий смягчается цветом бумаги, а грубоватый язык гравюр приобретает момент достоверности, истинности передаваемого в них послания.

24 иллюстрации не прерывают пушкинский текст, каждая из них предваряет новое действие, создавая необходимые паузы. Достоинством книги служит большое количество иллюстраций, тем самым подчеркивая эпичность трагедии. Так тонкая рукопись вырастает до размеров томика.

Прерываю повествование автора только один раз, когда юродивый Николка всенародно обличает царя в преступлении перед Богом. Прервав повествование, я усиливаю важность момента, увеличиваю иллюстрацию на разворот. Компоную торжественно, используя симметричную композицию.

Иллюстрации в тексте

Иллюстрации, в данном случае, не могут повторять текст изобразительно, этот прием убил бы книгу. Здесь надо было найти такое убедительное решение при котором текст не только не проигрывает, но напротив становиться более ярким, убедительным. Это интересная задача.

Рисунки задуманы и выполнены непосредственно в макете книги и связаны образно и пластически с формой спусковой полосы, создают параллельный ритм времени. Попадаются ситуации не встречающиеся в тексте, давая простор, помогая увидеть ситуацию в целом, связать воедино кажущиеся разрозненными отдельные сцены повествования. Так после сцены "Литовская граница", когда Григорий убегает в Литву, следует сцена где он уже царевич. На развороте я изобразил русское посольство направляющееся в Литву, а справа стоит город, где Лжедмитрий принимает присягу.. Объединяются эти композиции орнаментальным картушем, напоминающем исторические прототипы того времени. Пространство пейзажа и пространство интерьера дают дополнительное разграничение во времени. (Такой прием впервые использовал в своих фресках итальянский художник Джотто)

В некоторых случаях я использую гравюру как водораздел, она относится одновременно к предыдущему и последующему повествованию. Перелистывая страницу читатель как бы видит события которые должны произойти. Такое забегание вперед дает момент неожиданности, некоего рефрена времени, создавая эффект "de javy". Чередование больших и малых гравюр возникает само собой, ( полосные иллюстрации перед сценами и концовка в заключении ), создают живую ритмическую структуру, подчиняясь ритму пушкинского текста.

При всей эмоциональной напряженности художественный мир трагедии обобщен и возвышен, отдален от повествовательной конкретности, насыщен символами. В его гравюрах прочитываются в первую очередь не сюжеты, а значения и смыслы, где иллюстрации дают пластическую расшифровку текста, создавая необходимый фон для драматического произведения.

Таким образом макет организует пластический ритм чтения (остановки, паузы), помогая концентрировать внимание на ключевых моментах повествования.

Суперобложка книги

Суперобложкой для книги служит карта годуновского времени с аннотацией исторических мест Москвы. В ней передана панорама столицы Московского государства, строение домов, мостов, поражает размах строительства. По ней можно путешествовать, словно по реальному городу. Чертеж выгравирован польским резчиком по русскому оригиналу, не дошедшему до наших дней из-за пожара 1626 года. По преданию к оригиналу чертежа приложил руку сын Царя Бориса. Перед нами разворачивается пространство в котором происходила история трагедии. Из сцены "Царские палаты" - "А это что такое, Узором здесь виется?" - Это Волга. - Как хорошо! Вот сладкий плод ученья! Как с облаков ты можешь обозреть Все царство вдруг: границы, грады, реки. Учись, мой сын: наука сокращает Нам опыты быстротекущей жизни - Когда-нибудь, и скоро может быть, Все области которые ты ныне Изобразил так хитро на бумаге, Все под руку достанутся твою..."

Смерть царя Бориса

Несколько раз перечитав трагедию я никак не мог придумать композицию. Как изобразить раздвоенность человеческой души, муки совести, когда достижение праведных идеалов можно достичь через предательство.

"Но ежели пятно, пятно единое в душе случайно завелося, тогда беде, беда. Душа сгорит, нальется сердце ядом, и хочется бежать да некуда … Да, жалок тот, в ком совесть нечиста" Черный ковер - рубеж. перешагнешь и встретишь смерть. Так часто находясь в окружении неразрешимых проблем не знаем, что ждет нас впереди. Звенит тишина, доносится встревоженный шепот бояр, плачь. Кого выбрать? Того с кем связывает присяга, или того за кем победа... Как тяжел выбор.

Эскиз был готов, мне нужен был совет, нужно было встретиться с учителем."Здесь нужно нарисовать, что-нибудь ажурное"-, сказал учитель и подрисовал подсвечник. Рисунок ижил от него повеяло запахом ладана, растопленного воска, казалось я услышал звуки молитв, как сильно одна деталь изменила все, обострив восприятие композиции. В воздухе разлита тишина, и мучительно не хочется решать вопрос: "Что делать?"

Миропомазание

Миропомазание на царство. одно из самых торжественных таинств православной церкви. Хотелось, чтобы глядя на гравюру возникало психологическое понимание изображенного действия. Сразу охватывало радостное или печальное настроение, узнавание должно происходить на уровне чувств, до того как включается сознание, чтобы зрительный ряд иллюстрации не подменялся литературщиной.

Нарисованное получалось вялым, неубедительным. Бросился изучать сохранившиеся описания этого события. Ничего, только сухие факты, которые не приблизили к решению композиции. Художникам средневековья важно было передать детали одежду, количество исторических персонажей, архитектуру. Такие отстраненные средневековые фотографии. И больше ничего.

Я решил искать вдохновения на месте где разворачивалось историческое действо, в кремль, в Успенский собор.

Интерьер собора возвышался олицетворяя божественное мироздание, где даже пустота была выстроена в определенном возвышенном духе. Лики святых смотрели со стен, с икон, под куполом спаситель взирал на землю с высоты, казалось воздух был наполнен светом, но светом особым. Он похож был на свет стекла, пропускающего теплые лучи заходящего солнца отраженные в воде.

Разглядывая полустершиеся фрески, силуэты, пятна парящих по стенам и сводам собора фигур. Богословие в красках. Мир человеческого размышления о мироздании. Узорочья орнаментов, вязь букв выстраивались в торжественное повествование. На улице стоял серый пасмурный день, моросил дождик, сквозь узкие стекла проходил серый сумеречный свет. Вдруг интерьер храма прорезали мощные потоки солнечного света, проходящие сквозь окна, обновляя пространство храма. Иконостас засветился теплым золотистым светом, фрески ожили. Пурпур одежд, синева фона, золотые нимбы засверкали, словно драгоценная мозаика. Я стоял пораженный, не веря собственным глазам, не понимая где я нахожусь. Казалось , время остановилось. Я смотрел и смотрел. Таким должно быть помазание на царство - светлым, радостным, всепоглощающим праздником.

Очнувшись, я оглянулся по сторонам, и с удивлением обнаружил, вокруг себя полумрак. На выходе из собора я все заглядывал в лица проходящих мимо людей, пытаясь понять произошло это на самом деле или же мне все это почудилось, а по небу текли серые дождливые облака. Моросил дождь.

...Когда гравюра была готова, на ней черные тени плотно окружали царя Бориса, словно черные мысли. Свет мощными потоками спускался сверху, но он казалось не мог осветить тяжелых дум царя.

На русских иконах на фон кладут золото, которое символизирует невещественное присутствие Бога в мире, дух проникающий в каждую вещь. Пространство гравюр пронизывает белый вибрирующий свет, наполняя нарисованную жизнь смыслом постоянного присутствия Бога в исторических событиях. Свет стал постоянным героем трагедии, словно немым свидетелем времени.

Ночь. Сад. Фонтан

В одной картине действие происходило ночью, а стиль серии гравюр я выдерживал в светлых тонах. Чтобы гравюра была светлой, я прибегнул к незаметному приему. В сцене объяснения в любви я зажег луну в проеме готической колокольни, и бросил трепещущий отблеск света на лицо и платье Марины. Дальше свет выстраивает тревожную игру бликов, передавая неустойчивое настроение. Воздух становиться вязким и тяжелым, предчувствия грозных событий перерастает в напряженное ожидание.

Интересно: Пушкин нигде в тексте не определяет исторического фона, на котором происходят события, только лица, слова и мысли. А в книге гравюры становятся пейзажами в которых живут герои. Историческое пространство появляется благодаря архитектуре, деталям одежды, орнаменту, - тому, что предполагается как бы само собой.

В трагедии добро венчает заключительную сцену трагедии, соответствует ли это жизненной правде? Каждый даст свой ответ на этот вопрос. Пушкин отобразил невидимые законы этого мира, хотя исторические параллели с нашим временем помогут сделать эту завесу более прозрачной.

Мне работа с этим великим мастером дала много радости и внутренних озарений.

Иван Лукьянов